Ночь

Запертый в душном пространстве,
В камере рассуждений,
Я остаюсь беспристрастным,
Не ощущаю смятения
Чувств в присутствии яркого
Света небесных животных.
К примеру созвездие рака
Меня почти не тревожит.
Ночь не содержит таинства,
Малейшего упоминания
О том что мучило Фауста,
Терзало его сознание.
Если не брать в расчет
Шорох ее одиночества,
То ночь, это узкий пролет
Между психом и сволочью.
Движения по-пластунски
Не причиняют боли.
Подозрительное отсутствие,
Пугающее, немое.
Я трусь о замшелые камни
Внезнакового катехизиса,
Надеюсь нащупать грабли,
Устроить кровавое месиво
Из мыслей бегущей строки
Из шлака воспоминаний,
Въехать в темный ритрит
Прямиком на диване
И выкрикнуть: "Заряжай!
Шмальнем в эту ночь напалмом!
Не жаль, паскуду, не жаль!
А ну-ка, товарищ, залпом!"
У ночи бывают цвета
Серый белый и бежевый
И каждый из них трактат,
Признание неизбежного,
Опрокидывающего бессилия
Перед лицом болезни,
Которая в психиатрии
Имеет почетное место.
У ночи на переплете,
Как у казенной книги
Номер, а на развороте
Имя "Публий Вергилий".

Узник

Если найдется выход для узника башни -

Ключ, лестница, крепко уснувший стражник,

Или облако примет форму ступени,

И в завершение иссякнут запасы лени,

То узник тут же сбежит, сбежит без оглядки,

Сменит страну проживания, вкусы, повадки,

Печень чугунную, пепел в прокуренных легких,

Словом внешнюю и внутреннюю обстановку.

А лет через десять объявится среди ночи:

"Ну? Как ты? Что ты? Я не женат между прочим!

Нет, пить бросил, но знаешь, такие метели,

Принял немного в оздоровительных целях."

Станет кривляться, вдруг поведет себя глупо,

Сам на себя разозлится и бросит трубку.

Что ж, благодаря современным коммуникациям

В таких ситуациях прощаниями не мараются.

Узник башни пользуется бесспорным

Преимуществом перед другими - точкой обзора,

Надежным пунктом наружнего наблюдения,

Точкой непреодолимого отчуждения.

С подзорной трубой в тапочках на босу ногу,

Экзальтированный будто светская недотрога,

Он бродит по башне, локтями толкает стены,

И воет как кентервильское приведение.

Такой образ жизни должен прежде всего

Взращивать в узнике творческое зерно.

Узник башни заботится о невероятном,

О неком общественном беспрекословном порядке,

Который позволит ему и похожим деятелям

Выглядеть исключительными благодетелями.

Домашних он просит звать себя чародеем,

Хозяином башни, а не заточенным в ней,

Но домашние предпочитают держать дистанцию,

Знают: "На провокации не поддаваться!"

Последний штрих, поправлю одну неточность

И автопортрет на фоне простуды закончен.

Башня, стражник, ключи - это всё мороки!

Последствия моего экзистенциального опыта!

Если и существует, то что-то обычное -

Ранний подъем, завтрак, кофе, яичница,

Грязные окна трамвая, лечащий доктор,

Посетители, как и я, с замотанным горлом.

Вот я и дома. Чай заварил с шиповником.

Рука затекла, неудобные подлокотники.

Сам не заметил, как возомнил себя Бродским,

И выгляжу наверно по-идиотски,

Впрочем идиотизм, благодатная почва

Для стихосложения и пожизненного одиночества.

Провинция

О, провинция, отпусти самца человеческого. Не мучай его. Твоими стараниями он без сна и отдыха перекачивает пресс в кубики, бреется налысо и словно пельмень с глазами изумленно смотрит на мир. Он нуждается в великих классиках, как в воздухе, однако не знает об этом. Ему сыро и темно внутри. Я не прошу о чуде. Не поднимай его с кровати. Пусть лежит. Просто выключи его телевизор. Дай ему книгу. Пощади его!

Немногим заполночь, когда благородные доны становятся в круг, чтобы предаться нежной страсти "ты меня уважаешь", когда дамы, покачиваясь словно камыш, томно курят по углам, я увлеченный одной из них, мило беседую в сторонке и вдруг она хрясь такая: "Тебе бы живот срастить!" Так, думаю. Приехали. Что ж за моветон такой паскудный? Там в браты записывают, тут спорт зал образовался. Куда бежать простому человеку? Недавно одна добрая женщина мне все объяснила. Ты напоешь, намелишь с три короба и баба млеет, но глядя на твое пузо у нее разочарование. У нее психологический барьер. Хотела бы, да провинциальные стандарты не позволяют. А когда ты причесаться и побриться забыл, так считай она тебя чисто за радио принимает. Оттуда тоже чего-то говорят и неважно кто.

О, провинция, самец человеческий должен быть Бродским, Ахиллесом и Рокфеллером три в одном, но такие уж каверзные шутки у природы, вокруг полно Брохиллесов и Афеллеров, мутантов всех видов и мастей, только нормальных нет. Нормальные все попрятались. Словно духи бестелесные скользят они по ухабам провинциального быта. Их агрегатное состояние газообразно, а тебе, провинция, подавай только твердые тела. Ты материальна до бессознательности, дорогая провинция. Кремень и гранит, кремень и гранит!

Была у меня знакомая. Влюбилась она по уши. Все, говорит, в нем есть. Все! И достоинствами он не слаб, и в саксофон дудит и деньжищи имеет. Словом роман был нешуточный и дело дошло до свадьбы. Тут возлюбленный и задрожал. У меня дом, говорит, у меня жена, говорит. Если разводиться, то жене пол дома отдай, а я его всю жизнь выплачивал. А у тебя еще и дети, двое. Извини. Сексы сексами, на саксофоне хочешь тебе марш Мендельсона сыграю, а жениться не могу. Но все равно она его еще долго любила. А я ее. Сердцу ведь не прикажешь, правильно?

О, провинция, если что-то осталось неизменным, помимо дураков и дорог, так это ты, дорогая провинция. Тут все по-старому. Те же скучающие салонные девы, только теперь вместо вышивания у них сотни однообразных уровней сна - он-лайн игры. Те же исправные служаки и гулящие купцы, только на смену разговорам о лошадях и собаках, пришли разговоры о лучшем друге человека автомобиле и конечно о том, что где украсть. Твои выдающиеся умы, о, провинция, как и прежде заняты оккультизмом и изящными искусствами. Они практикуют за круглым столом после изрядной порции горячительного. Пьют по команде. Без тоста ни-ни. В результате массовый затяжной астрал. Многие не выдерживают. Многих тошнит.

Помню пригласили нас играть куда-то на шишелин юх, за окраину города. Мы разложились, отыграли и сели выпить пива. А вот дальнейшее для меня до сих пор остается загадкой. Танцпол внезапно заполнился краснолицыми джентльменами и белокурыми дамами, они выстроились в два ровных ряда друг напротив друга, грянула музыка и словно по команде все начали усердно кривляться, дергать конечностями, не сходя с места исполнять некую чудовищную пантомиму. Видимо это был ритуал! Зрелище, признаться, страшное. Или вот. Выступали мы на 9-е мая. Русская диаспора в Германии отмечает этот праздник шумно с музыкой и мордобоем. Это меня всегда забавляло. Есть в этом что-то медвежье, обуревшее. В тот раз мы решили исполнить композицию под названием "Слезы Джульетты". Вокруг сарай-ресторан, столы вдоль бетонных стен, на стенах плакаты патриотического содержания, под столами приземистые мужики. К нам немедленно подскочила женщина замотанная в красные обои, которые видимо служили ей вечерним платьем, и в ужасе зашептала, перекрикивая усилители: "Какие слезы! У нас праздник! Люди уходят!" Я отвечаю: "Вы лучше отойдите. Лучше не надо. А то я вас грифом покалечу." В общем женщину убрали, а потом сразу драка началась и стало не до музыки. Запустили дискотеку.

О, провинция, твои пиджаки имеют волшебное свойство отращивать розы, едва завидев самку человеческую. Приняв 100 и прошептав "ебись оно конем" пиджак идет на абордаж. Он штурмует вооружившись Есениным, метафизикой и ментоловыми сигаретами. Но самое главное в его жизни это братья. Нет, не родственники, как может подумать неопытный иностранец, а духовно близкие люди в интервале от 17% до 42%, в стремительно уменьшающемся обозримом пространстве. О, провинция, почему ты не пьешь вино? Ты хотя бы с похмелья была бы забавной.

Так совпало, что мы сели за стол в тот день, когда скончался один известный и очень любимый мною актер. И вот, во хмелю, я предложил помянуть хорошего человека. Актер этот был хоть и известный, но не народный. Все больше в сложных фильмах играл. Меня сразу с коня сняли, на место усадили, шпагу говорят спрячь, сейчас разберемся. Он тебе брат? Ты с ним лично знаком? Что за понты? В общем я как-то задор потерял. Приуныл и молча напился. А буквально через пару недель собрались и тот, который про актера дознание проводил, говорит: "Братва, короче, помните Коляна? Ну жены моей сестра прошлым летом приезжала, так кореш с ее мужем еще был. Колян! Ну веселый такой! Ну он еще пьяный по павлиньи орал не отличишь. Короче погиб. В бане сгорел. Давайте помянем. Хороший был человек."

О, провинция, я не понимаю твой меркантильный разврат и твою суеверную набожность, твой болезненный инфантилизм и твое раннее старение, твою скрытность по пустякам и твою задушевную фамильярность. Здесь в 30 глубокие старики, а в 40 ходячие трупы и только единицы не теряют желания жить, жить в стороне от оживленных кладбищ твоего самолюбия и невежества, подальше от тебя, моя навязчивая спутница, провинция.

Великие

И ещё немного о вечном.

А что если все великие и могучие, все кто так успешно хороводил целыми народами, сошли со сцены только потому что им внезапно стало скучно?

Возьмем к примеру Александра. Он ведь в самом начале, повстречав Диогена, сказал, мол если бы не был Александром, то стал бы Диогеном. То есть уже тогда, не будучи еще великим, он понимал, что сколько не гарцуй на белом коне, а кайф где-то в бочке. Значит был в нем этот росток? Был, да он его уморил. Ходил, смотрел, побеждал, потом заскучал, спился и умер.

Или допустим Наполеон. Через пару тысяч лет подъезжает он к тому сараю где Александр водку пьёт, и говорит, давай мол своего коня, поеду мир завоевывать. А там у сарая уже и наплевано, и бычков накидано, и голодранцы всеразличные ошиваются. В общем кто только к этому сараю за александровым конем не ходил.

Александр отвечает:

- Дурак ты, Жозефиныч. У моего коня давно яйца поседели. Знаешь сколько вас тут хаживало за эти века и каждый мир завоевывать. Бери, мне не жаль. Только, дурак ты.

Ну Наполеон известное дело, решил, мол алкаш античный, чего с него взять? Я то вон какой, кавалер. Эх-ма!

- Баклажан ты в рейтузах, а не кавалер - был ему ответ.

И чем, вы думаете, все кончилось? Разумеется в самый ответственный момент вспомнил Наполеон, что он натуральный Жозефиныч, что всё это весьма утомительно, тут полки, там полки, заскучал, быстренько продул Ватерлоо и сразу подал заявление на пенсию на остров святой Елены.

Про третьего балбеса я вообще поначалу не хотел писать, потому как евреи обижаются, а если евреи на вас обиделись, то считайте пропало ваше дело. Не хотел, не хотел, да напишу. В общем приплелся он очумелый, говорит гер Александр, позвольте вашего коня. Пьяный Македонский, как известно сначала по матушке, а потом уже разбираться:

- Эка тебя перекосило, братец. А ты на него залезешь, на коня то? Немощный ты какой-то.

Тот давай хвалиться. Да я ветеран, да у меня национальная идея, да моим народом вся Европа подтерлась, да во мне бурлит ибическая сила справедливости и порядка!

Александр ему:

- Ты б, отец родной, хоть университеты какие позаканчивал, а то дури много, а ума не видать.

Этот орет:

- Вы гер Александр пьяница! Давайте коня или я без него преступлений насовершаю!

Сдался Македонский:

- Бери, Arschloch.

А потом недоучка, бывший ефрейтор, плохой художник, но усердный крикун поскакал по континентам и едва не установил новый мировой порядок. И опять же, когда надо было валить из бункера, он чего-то заскучал, расхныкался, мол меня не верно поняли, я не того хотел, а перед тем как окончательно демонтироваться, сказал в отчаянии:

- Meine Fresse! Лучше бы я картины писал!

В финале появляется главное действующее лицо. Те трое, как вы поняли, были бездари, эпизодические выскочки. Не они главные в театре мировой истории. Главный разумеется очаровательный пушистый кролик. Именно ему маленькие девочки шепчут перед сном: "Спокойно ночи" , - и ночь становится розовой. Так вот, появляется этот зверек и с присущей ему прытью начинает трахать честолюбие и амбициозность, идейность и целеустремленность, любое величие и всякий успех, а поскольку наши тираны состояли из этого мусора чуть более чем полностью, то их он затрахал насмерть. All you need is love, как говорится.

Оргазм

Прежде чем сказать о том, что я ценю в женщинах, надо признаться, что я совсем не ценю ум. Никакой. Ни женский, ни мужской, ни зимний, ни летний, ни демисезонный, ни вареный с хреном. Парадокс оценки чужого ума возникает в тот момент, когда для этого требуется активно использовать собственный, а то есть ценить ум умом. Хочется воскликнуть:"На волю! В пампасы!" - и мерить расстояние расстоянием, вес весом, строить триумфальные арки бессмыслицы, врываться в город на боевых слонах абсурда. Я готов измерить ваш ум, но я не нашел ни одного независимого измерительного прибора и ни одного эталона ума. Где они?

Если речь о том, что я ценю в женщинах, то сначала надо сказать, что я совершенно не ценю красоту. Повсюду столько красивых уродок и уродливых красавиц, что всякая оценка за считанные секунды превращается в ничем не мотивированный акт насилия. Допустим реклама, допустим кино, допустим музыка. Допустим кто-то настырно шепчет: "Ну посмотри же как красива." Вошло в моду худеть и он шепчет это о ее крепких сухожилиях, популярно дуть губки он шепчет о ее надувных матрасах, а появится мода на длинные уши и толстые пятки, он будет восхищаться ее изящной слоновостью. Скройся в тину со своей стандартизированной красотой, о мужчина! В ней нет ни капли обаяния.

Раз уж разговор о женщинах, то я не ценю хозяек. Когда мужчина остается один, то разумеется иногда он ест и это уже благо. Но чаще всего он в активном поиске еды. Еды в гостях, еды в разовой упаковке, еды в забегаловке, еды без последствий. Ну а как же иначе, если для грязной посуды в ванне и подвале уже нет места, а женитьба еще за горами. При виде пеленок, пюрешек, бутылочек и наконец, его величества, младенца, воспитанный джентльмен спешит на работу, а если надо и на вторую и даже без выходных. Деньги не пахнут. Деньги покрывают все. Иначе, знаете ли, сплошные поносы, запоры, режущиеся зубы и вообще, пока живое существо не научено ходить строем, мужчине лучше его не показывать. Беспомощный джентльмен не любит мыть гальюн и потому женится он на принцессе, но живет с замарашкой. Macht nichts. Жаль только акции компании "Золушка" стремительно обесцениваются и лет через 7 я бы дал большее за брачное бюро Питерса и Таккера.

Когда уж вышло так, что не ценю я ни ум, ни красоту, ни рукоделие. Что остается? Остается нечто исключительное, таинственное, недоступное. Нечто неизъяснимое! И это я ценю. Я ценю в женщине ее оргазм. Стихийное бедствие, любоваться которым можно, как любуются высвободившейся энергией расщепленного атома, как восхищаются страшным, прекрасным и грандиозным. Действо, механизмы которого не понять умом, не пересказать на словах, не передать по наследству, и главное не почувствовать. Никогда, ни одному мужчине. Конечно, конечно, оргазмы случаются у всех, но не глупо ли сравнивать примитивный дачный насос и прекрасную водяную мельницу, душный топливный генератор и стройную подернутую дымкой теплоэлектростанцию. Женский оргазм, то действительно ценное, что не измеряется ни мощностью, ни длительностью, ни чем либо еще. У него нет характеристик. Как охарактеризовать черный цвет? Как рассказать слепому, чем отличается черный от белого, бежевого, розового? Разве объяснишь глухому, как течет вода? Разве есть какие-либо слова, способные передать все это?

Фемина, из тех, что с голой грудью кидаются на знаменитых прохожих возразит, мол, что же ты, животное, только пизду в нас и видишь. Отвечу: "Ни в коем разе, мадам! Ни чуть! Главное не душите меня занавеской и я все объясню. Представьте малосольный огурец. Такой приятный на ощупь, шершавый с гладким кончиком малосольный огурец. Что в нем главное? Огурец и соль, правильно? Никто же не будет обращать внимание на укроп, перец черный и душистый, гвоздику, чеснок, лавровый и дубовый лист, тмин, кориандр и так далее и так далее. Вариантов множество. Ингредиенты могут смешиваться в любых фантастических пропорциях и создавать мириады вкусовых оттенков, и все это будет называться малосольным огурцом. Но! Стоит убрать из рецепта соль и малосольным огурцом это уже не будет. Так же и с женским оргазмом. Характеров может быть множество. Сотни хитросплетений достоинства и кокетства, покорности и независимости, нежности и распутства. Но если из основы всего этого исключить оргазм, то женщина конечно останется женщиной, как и огурец остался огурцом, только, сами понимаете, вся соль исчезнет. А теперь душите!"

Valentinus

В городе штормовое предупреждение.
Город — вентиляционная шахта.
Силуэты мрачные, нервные тени
Кружатся в танце бестактном.
Темнеет быстро, на аллее к дому
Непроходимая грязь, лужи.
Прохожие перемещаются осторожно
Прыжками смешными неуклюжими.
Картина обычная для февраля.
Впечатляющий, но древний номер
Погоды, которая возле нуля
Всю зиму продержала термометр.
На рекламном плакате сволочь в панаме
Поганенько так ухмыляется:
"Не желаете ли в экзотических странах
Побывать, дорогие товарищи?"
Ветер шепчет безвольному мусору:
"Поднимайся, вместе мы сила!"
Я мучительно перерождаюсь тунгусом
В постапокалиптическом мире.
В городе случаются наводнения.
Как в том, другом, где я не был,
Где приезжих не оставляют сомнения
А не упадет ли на голову небо?
«Жуткое вы, между прочим, местечко,
Гранитное ваше высочество!
С чувством и толком искалеченное,
Комариное, заболоченное!»
«Сегодня четырнадцатое, день влюбленных», —
Звучит в голове издевкой,
Как пинок принявшему позу наклонную
С целью поправить шнуровку.
Этим влюбленным, по правде сказать,
До лампады какой-либо праздник!
У них восемь дней на неделе парад
Сопливого подобострастия!
Лежу на диване в праздничном саване,
Радуюсь, что добрался до дома.
Похоже что это была провокация,
Только репетиция основного.
Я знаю, как дотянуть до рассвета,
Где спрятаться перед обстрелом.
Распахиваю резко окно интернета
И выбрасываюсь. На стрелках
Четырнадцатое корчится виновато,
Таращится потешное глупое,
Как при Екатерине второй богатое
Шутихами только да трупами.

Европеец

Европеец зазнайка, европеец жадина, европеец хитрюга. Делец европеец. Сипаи привязанные к пушкам салютовали его появлению в Индии. Индейцы благодарили господина Линча за справедливый суд. Негры шептали пересохшими губами: "Спасибо, масса, за круиз."

Не подумайте, что дальше последует песнь защиты угнетенных. А то видел я тут одного немца, который в Африке побывал. До того расчувствовался от увиденного, что в слезах едва добрел до трапа, срочно осознал всю тщету богатств своих и ударился в благотворительность. Открыл приют для бродячих животных. Кошечки, собачки. Видно голодной Африкой навеяло. Спалился даже не по Фрейду, по Шикльгруберу.

Да и не ангелы там на других континентах. Недавно кто-то прокомментировал разговор о буддизме ссылкой из новостей. Вот мол, на, кушай! Подрались твои буддисты! Да так подрались, что камня на камне не оставили! Я думал в ответ фотографию буддиста на горшке найти, чтобы публично признать, что есть таки материи, в которых мы мало чем отличаемся друг от друга, но увы не нашел. Если увидите, пришлите ссылку пожалуйста.

Так вот европеец. Конечно помимо природных ресурсов он засунул любопытный нос в древние учения. Выклянчил, а иногда, стыдно сказать, украл эти талмуды, привез в Европу и давай просветляться. Просветляется, просветляется, а оно все темней и темней. Обманули видать туземцы. Поехал назад. Нет, не обманули. Вон голытьба голытьбой, а глаза счастливые. В чем загвоздка?

Когда европеец открывает книгу он знает заранее. Я Сидор Сидорович такой-то, в школах и университетах ученый, весь с ног до головы цивилизованный, в течении одного академического часа быстренько соображу, систематизирую и полученную квинтэссенцию съем перментально. И главное он не виноват. Такое воспитание. Система. Постигай умом, используй эффективно. В общем открывает он книгу и читает. Мастер взошел на помост, дал ученику посохом по балде, отправил учить "хлопок одной ладони", а сам улевитировал в соседний монастырь на чайную церемонию. Все ясно. Берем посох, берем ученика, хрясь! Не вышло. Только ученик чего-то разозлился. Морду набил и пиджак порвал. И это еще не самый худший вариант! Некоторые европейцы в моменты озарения начинают за собой записывать и активно распространять. В результате провоцируют целые толпы идиоты на магию и чародейство. А дальше, какие идиоты такая и магия.

А что если, открыть книгу и взглянуть несколько иначе. Вот я, европеец, словно голодный зверь, в беспрестанном поиске более и менее основательной мотивации для своего существования, страдающий от мелких привычек и сильных привязанностей, заключенный в золотую клетку благосостояния, вечно бегущий от скуки и вечно мечтающий о безделье. Вот я, позабыв все чему меня учили начиная с детского сада, все что прочел, увидел, услышал и осмыслил, всякую самооценку и все мое образование, от корки до корки, весь этот никчемный бред, вот я ни с чем пришел. Один. Научите!

И тогда окажется, что древние книги говорят не о чудесах левитации и не о великих мастерах, не о безграничном могуществе и не о сверх способностях. Прежде всего они говорят о любви и сострадании, упорстве и смирении, спокойствии и доброжелательности, сосредоточенности и простоте. И конечно о единстве всего сущего. Чтобы постичь мудрость не обязательно ежедневно прочищать мозг вантузом информативного потока. Не надо никаких особых химических соединений, открывающих бескрайние просторы подсознания. Нужно просто растить картошку. Каждый день, в течении десятков лет, растить картошку и самое главное, когда придет понимание, а вместе с ним могущество и величие, наплевать на это и дальше растить картошку. Всю жизнь.