Шарлотта и патологоанатом

Шлюха, шляпка, Шарлотта!

Точно, ее звали Шарлотта!

Она недорого брала за работу

И благочестивые бегемоты

Наведывались к ней по субботам.

Смерть, стая, стержень.

Жизнедеятельность неизбежно

Приводит в помещение смежное

С прозекторской. Бежевый

Обнимает холодное тело нежно.

Жанр, жребий, железнодорожник.

Полотно бежит у подножья,

Шарлотта в отдельном купе. Позже

К ней присоединится не прошеный

В сером пальто. Разделят ложе.

Радость, ритм, радуга.

Патологоанатом и шлюха, а надо бы -

Семейная пара из Анадыря.

Оба невероятно ондатровые.

Плацкарт. Все кроют матом.

Морозно, манто, муха.

Где время за которое услуга -

Войти и выйти из друг друга -

Превратится в ощущение плуга,

Пронзающего коросту испуга.

Станция, снег, стопка.

Она бросает в окно пробку

И говорит, нет, лучше умоляет робко:

«Женись на мне пока я не издохла.»

Посадка окончена. В дорогу.

Гнев. Гордость. Грация.

Он не пьет, боится сорваться.

Нет. Дело не в репутации.

Может быть у моря среди акаций

И не сейчас, а тому лет двадцать -

Бунт богословской башне! -

Воскликнул бы он отважно -

Я женюсь на тебе сейчас же!

Даже если все проповедники скажут:

«Позор! Он измазался в саже!»

Перрон, полутьма, полосы.

Она незаметно сошла с поезда.

Ему дальше. В другой повести

Его ждут покойники. Скользкие

Неуловимые трупы его молодости.

Хасара

 

 Хасара луноликая,

Под ветром паруса,

На бусах сердоликовых

Соленая гроза,

Я знаю, что со временем

Всё превратится в пыль,

Там где цвели империи

Теперь цветет ковыль.

Все в мире унитарное -

Семирамиды сад

Подвыцвевшими пятнами

В гербарие зажат.

Мы жрем песок истории

В формате точка doc,

И дула крематориев

Нам тыкают в висок.

Нам страшно! Мы потеряны!

Реальность - мескалин!

Мы веками-гантелями

Нелепо шевелим,

И засыпая цокаем

Сенсорным языком:

«Ах, времечко убогое

Не тот в тебе разъем!»

Хасара, дева хеттская -

В зрачках блестит гало -

Гони всех нас не мешкая

По трюмам, на весло!

Мы проплывем вдоль вечности

Размытых берегов

И может быть излечимся

От непутевых снов,

От папки перекошенной

Под грифом «Челобог».

Хасара, невозможное

Ведь это твой конек!

Твой папа

Здесь оглушающая тишина,

Только чаинки времени

Медленно ложатся на дно стакана.

Ржавый траулер луны

Без команды и капитана

Дрейфует по небу.

Смотри, смотри, ты видишь,

Как неуклюже он вращает лопастями,

Как его тень надвигается

На город!

Ты и не догадываешься,

Что я был молод!

А я был молод

В те далекие дни когда дворники

Посыпали солью

Дорожки меж звезд.

Я был молод весной,

Когда таяла глыба морозов

И венгерский автобус говорил «апчхи»,

Но никто не понимал по-венгерски.

Я сидел на берегу детства

И смотрел, как течение уносит спички

Моих надежд, желаний, снов,

Как прожорливый люк

Коммунального тепла

Поглощает основу основ -

Хрупкую структуру,

Её изящества, Снежной королевы!

Я жил на льдине -

Четвертый этаж, налево.

Если бы ты была со мной,

Мы пошли бы в апельсиновый сад,

Кататься на санях!

В ту морозную зиму

Осколкам наших ледяных сердец

Ничто не угрожало!

Когда ты получишь по почте извещение

В нём будет слишком мало,

Чтобы объяснить, что со мной произошло.

Я надеюсь, что неподалеку

Окажется мой старинный друг снегопад.

Он подскажет, как быть,

Когда неутолимая жажда

Положит на горло

Раскаленную лапу.

Держи ноги в тепле,

А голову в холоде.

Твой папа.

Уж не сыскать такого смысла...

Уж не сыскать такого смысла

Ради которого ползли,

Туман в глазах, лафиты скисли,

И вместо ангелов козлы.

Трубит закат печальный дворник,

И мы трезвы, и ночь трезва,

Сними же ласковый намордник

Потомок уличного пса!

Смотри, поток нас огибает!

Нас вихрь обходит стороной!

Мы полулюди-полусваи -

Торчим над высохшей землей!

Я догадался - наши трупы

Имеют склонность мухлевать,

То голосят в эпохи рупор,

То лягут хворыми в кровать.

Будь ты назойлив как букашка,

Или печален словно слон -

Отпустишь вольную рубашку

Служить смирительной в дурдом!

Ей там милей, ей там спокойней!

Там Геродот, там Марцеллин,

И каждый день, как знак Господний,

Наполнен смыслом неземным!

Карбид ума в бескрайней луже

Шипит и повторяет: "Я!"

Грядет тот час, когда ненужный

Он превратился в воробья.

О стихотворных формах

Пишу конечно плохо.

Знание языка, эпоха

Накладывают свои отпечатки

На момент зачатия

Стихотворной формы.

Поэту жить бы скромно,

Аскетически,

Питаться солнцем и притчами,

А не закусывать щербетом,

Размахивая кисетом

С дрогим табаком.

Чаще я произношу ОМ,

Чем Господи помилуй,

Тело свое считаю могилой

В которой заключен строптивый

Дух. Его мотивы

Мне пока не ясны.

Надо бы спросить у весны,

Да у меня бесконечная осень.

Словом у кого не спросишь,

Один и тот же ответ -

Ты так себе поэт,

Лучший из средних,

С достоинством ползаешь на коленях,

Под сапогами великих всадников,

Благородных, осанистых,

При жизни уже незыблемых

Как памятники, как глыбы!

Да будь оно все проклято!

Ведь мы из одной утробы

Жадными пальцами таскаем слова,

Предъявляем мелочные права

На авторство того что невыговариваемо

Даже на языке ангелов,

И уж тем более на нашем абвгдействе,

От коего приходит в действие

Рассудочно парадоксальный механизм

Восприятия через искаженный строй линз

Некой мнимой материи;

Вероятнее всего собственной истерики.

Многие считают её между прочим -

Характером, стилем, почерком

И придают ей огромное значение.

Братцы, стихи это только тени

Того о чем мог бы рассказать всевышний,

Если бы так вышло,

Что ему понадобилось бы говорить.

Стоп. Я утерял нить.

Пойдем сначала, а то есть с того,

Что поэт я - исключительное говно!

Лучше бы притих,

Стал похож на триптих -

Быт, стыд, срам,

Прочее тарам-парам

Для человекоподобных обезьян!

Но я дураковат и постоянно пьян;

То ли первое от второго, то ли наоборот,

Мне не разобраться, а кто разберет?

Да и надо ли?

Запомните, в том месте, где радуги

Разбиваются на мириады бесконечных миров,

Поэты не сочиняют стихов,

Не выдумывают ни единой строчки!

Там от заглавной до точки

Одна только чистая правда

И заключается она в следующем братцы -

Постигшему поэзию вселенной

Земные стихи только стены,

Заплеванной каталажки на окраине галактики.

На этом пожалуй закончу. Бывайте.

Мальчик

Повстречался мне мальчик в калошах

И сказал: «Я твой мир уничтожу,

Напою ядовитой водицей,

Чтобы каждый по-новой родился.»

Я спросил: «Как зовут тебя мальчик?»

Он ответил: «Могилокопальщик!

А калоши чтоб в грязи и глине

Не испачкать чудесных ботинок.»

И тогда я всерьез испугался,

Спрятал нос в резервацию шарфа,

Попрощался, свернул в переулок,

Обернулся прохожим сутулым,

И с тех пор умираю от жажды,

Ожидаю, что мальчик ужасный

Обещание однажды исполнит,

И мой мир вдохновенный напоит!

С этой жаждой, как древо сухое,

Безобразный, тщедушный, кривой,

Я живу в самом сердце пустыни,

Где живым места нет и воды нет!

Только нынче зашел ко мне в гости,

Мальчик тот и спросил: «Так ли просто,

Свою смерть обмануть, облапошить?

Посмотри, собирается дождик!»

Ныряльщик

Читаю строки не мне адресованные,

Скорее всего поклонникам Зорна,

Ковер ханаанского неба бездонный

И ныряльщик я крайне необразованный.

Ныряю, но не считают рифму гарсоном,

Не кричу: «Эй, тварь, подай еще солода!»

Моя рифма от голода, а не от съестного,

Моя рифма давно не боится молоха!

Заряжали ей отсыревшим порохом

Грязные пальцы полковых олухов,

Почерневшие, как медная проволока

От напряжение высоковольтных слов.

Семантически нафаршированные бизоны

Хранят законы поэтической зоны

Особого режима, тупые бизоны

Рассортированные по вагонам, загонам,

Прочим закоулкам страха! До смешного,

До смешного дожили! Мухи сонные

Жужжат о пробуждение стихотворного

Организованной толпе беспризорников!

В канавах испытательного полигона!

Под присмотром мертвого гарнизона

Послереволюционного тридцать седьмого!

Под руководством наркома, парткома, доткома!

Мухи сонные еле шевелят эллипсоидами

Академической поэзии. Парализованные

Дезинсекталем мыслей - от Патриарших до Гудзона

Слагают строфы из похоронного перезвона!

Я ныряльщик в дистиллированную

Воду ханаанского неба, снова

Заявляю безапелляционно -

Давать нобелевскую некому!